Версальские суды

Версальские суды

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 548 263
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 482 148

Не замечая ни холода моей комнаты, ни ее неприветливости, я курил папиросу за папиросой, широко открытыми глазами всматриваясь в тьму и вызывая в моей памяти все, что в моей жизни было в этом роде.

Первое, что припомнилось мне и что чуть-чуть подходило к тому впечатлению, от которого я вздрогнул и проснулся, — странное дело! — была самая ничтожная деревенская картинка. Не ведаю почему, припомнилось мне, как я однажды, проезжая мимо сенокоса в жаркий летний день, засмотрелся на одну деревенскую бабу, которая ворошила сено; вся она, вся ее фигура с подобранной юбкой, голыми ногами, красным повойником на маковке, с этими граблями в руках, которыми она перебрасывала сухое сено справа налево, была так легка, изящна, так «жила», а не работала, жила в полной гармонии с природой, с солнцем, ветерком, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которым были слиты и ее тело и ее душа (как я думал), что я долго-долго смотрел на нее, думал и чувствовал только одно:

Напряженная память работала неустанно: образ бабы, отчетливый до мельчайших подробностей, мелькнул и исчез, дав дорогу другому воспоминанию и образу: нет уж ни солнца, ни света, ни аромата полей, а что-то серое, темное, и на этом фоне — фигура девушки строгого, почти монашеского типа. И эту девушку я видел также со стороны, но она оставила во мне также светлое, «радостное» впечатление потому, что та глубокая печаль — печаль о не своем горе, которая была начертана на этом лице, на каждом ее малейшем движении, была так гармонически слита с ее личною, собственною ее печалью, до такой степени эти две печали, сливаясь, делали ее одну, не давая ни малейшей возможности проникнуть в ее сердце, в ее душу, в ее мысль, даже в сон ее чему-нибудь такому, что бы могло «не подойти», нарушить гармонию самопожертвования, которое она олицетворяла, — что при одном взгляде на нее всякое «страдание» теряло свои пугающие стороны, делалось делом простым, легким, успокаивающим и, главное, живым, что вместо слов: «как страшно!» заставляло сказать: «как хорошо!

Но и этот образ ушел куда-то, и долго-долго моя напряженная память ничего не могла извлечь из бесконечного сумрака моих жизненных впечатлений: но она напряженно и непрестанно работала, она металась, словно искала кого-то или что-то по каким-то темным закоулкам и переулкам, и я почувствовал наконец, что вот-вот она куда-то приведет меня, что. вот уж близко. где-то здесь. еще немножко. Что это?

Хотите — верьте, хотите — нет, но я вдруг, не успев опомниться и сообразить, очутился не в своей берлоге с полуразрушенною печью и промерзлыми углами, а ни много, ни мало — в Лувре, в той самой комнате, где стоит она, Венера Милосская. Да, вот она теперь совершенно ясно стоит передо мною, точь-в-точь такая, какою ей быть надлежит, и я теперь ясно вижу, что вот это самое и есть то, от чего я проснулся; и тогда, много лет тому назад, я также проснулся перед ней, также «хрустнул» всем своим существом, как бывает, «когда человек растет», как было и в нынешнюю ночь.

Я успокоился: больше не было в моей жизни ничего такого; ненормальное напряжение памяти прекратилось, и я спокойно стал вспоминать, как было дело.

. Как давно это было! Не меньше как двенадцать лет тому назад довелось быть мне в Париже. В то время я давал уроки у Ивана Ивановича Полумракова. Летом семьдесят второго года Иван Иванович вместе с женой и детьми, а также и сестра жены Ивана Ивановича с супругом и детьми, собрались за границу. Предполагалось так, что я буду находиться при детях, а они, Полумраковы и Чистоплюевы, будут «отдыхать». Я считался у них диким нигилистом; но они охотно держали меня при детях, полагая, что нигилисты хотя и вредные люди и притом весьма ограниченного миросозерцания, тупые и узколобые, но во всяком случае «не врут», а Полумраковы и Чистоплюевы и тогда уже чувствовали, что они по отношению к наивным и простым детским вопросам поставлены в положение довольно неловкое: «врать совестно», а «правду сказать» страшно, и принуждены были поэтому на самые жгучие и важные вопросы детей отвечать какими-то фразами среднего смысла, вроде того, что «тебе это рано знать», «ты этого не поймешь», а иногда, когда уже было особенно трудно, то просто говорили: «Ах, какой ты мальчик! Ты видишь, папа занят».

Так вот и предполагалось, что я, нигилист, буду делать ихним детям «определенное», хотя и ограниченное, узколобое миросозерцание, а они, родители, будут гулять по Парижу. Но решительно не знаю, благодаря какой комбинации случилось так, что дамы и дети в сопровождении компаньонки и какого-то старого генерала очутились где-то на морском берегу, а мужья и я остались в Париже «на несколько дней». Замечательно при этом, что и дамы, уезжая, были очень со мною любезны, говорили даже, что оставляют мужей «на мое попечение». Теперь я догадываюсь, что, кажется, и у дам были относительно меня те же взгляды и те же расчеты, которые вообще исповедовали все они относительно нигилистов, то есть, что хотя и туп, и дик, и ограничен, и окурки кладу чуть не в стакан с чаем, но что всетаки мое «ограниченное» миросозерцание заставит как Ивана Ивановича, так и Николая Николаевича вести себя в моем присутствии не так уж развязно, как это, вероятно, было бы, если бы они за отъездом жен остались в Париже одни с своим широким миросозерцанием. «Все-таки они посовестятся его!» — вот, кажется, что именно думали дамы, любезно оставляя меня в Париже с своими мужьями.

Времени, отпущенного нам для отдыха, было чрезвычайно мало, а Париж так велик, огромен, разнообразен, что надобно было дорожить каждой минутой. Помню поэтому какую-то спешную ходьбу по ресторанам, по пассажам, по бульварам, театрам, загородным местам. Некоторое время — куча впечатлений, без всяких выводов, хотя на каждом шагу кто-нибудь из нас непременно произносил фразу: «А у нас, в России. «

А за этой фразой следовало всегда что-нибудь ироническое или даже нелепое, но заимствованное прямо из русской жизни.

Сравнения всегда были не в пользу отечества.

Такая невозможность разобраться в массе впечатлений осложнялась еще тем обстоятельством, что в 1872 г. Париж уже не был исключительно тем разнохарактерным «тру-ля-ля», каким привык его представлять себе русский досужий человек.

Только что кончились война и коммуна, и еще действовали военные версальские суды; за решеткой Вандомской колонны еще валялась груда мусора и камней, напоминая о ее недавнем разрушении; в зеркальных стеклах ресторанов виднелись звездообразные трещины коммунальных пуль; те же следы пуль — маленькие беленькие кружочки с ободком черной копоти — массами пестрили фасады величественных храмов, законодательного собрания, общественных зданий; вот у статуи богини «Правосудие» неведомо куда отскочил нос, да и у «Справедливости» не совсем хорошо на правом виске, и среди всего этого — мрачные развалины Тюльери с высовывающимися рыжими от огня железными жердями, стропилами. Вообще на каждом шагу видно было, что какая-то грубая, жестокая, незнакомая с перчаткою рука нанесла всему этому недавно еще раззолоченному «тру-ля-ля» оглушительную пощечину. Таким образом, хотя Париж «тру-ля-ля» и действовал уже по-прежнему, как ни в чем не бывало, но в этом действовании нельзя было не приметить какого-то усилия; пощечина ярко горела на физиономии, старавшейся быть веселой и беспечной, и сочетание разухабистых звуков возродившейся из пепла шансонетки с звуками «рррран. «, раздававшимися в саторийском лагере и свидетельствовавшими о том, что там кого-то убивают, невольно примешивало к разнообразию впечатлений парижского дня неприятное, мешающее свободному их восприятию чувство стыда, даже как бы позора. Вот почему, между прочим, нам и было весьма трудно разобраться в наших впечатлениях:

набегаемся за день, наглядимся, наедимся, насмотримся, наслушаемся, еще раз и два наедимся и напьемся, а воротимся в свою гостиницу — и можем только бормотать что-то очень неопределенное, хотя и разнообразное и даже бесконечно разнообразное.

Текст книги ««Выпрямила» — Глеб Успенский»


Автор книги: Глеб Успенский
Жанр: Литература 19 века, Классика

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Кажется, в «Дыме» устами Потугина И. С. Тургенев сказал… – Имеются в виду слова из рассказа И. С. Тургенева «Довольно. (Записки умершего художника)»: «Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89 года».

Венера Милосская – древнегреческая статуя богини любви, найденная в 1820 году на острове Милосе.

«…принципов восемьдесят девятого года», – Имеется в виду «Декларация прав человека и гражданина», политический манифест французской буржуазной революции, выработанный Национальным собранием 4–27 августа 1789 года.

Тяпушкин – герой цикла очерков «Волей-неволей» (1884).

фигура девушки строгого, почти монашеского типа – собирательный образ революционерки. Создавая этот образ, Успенский имел в виду, в основном, В. Н. Фигнер, приговоренную в 1884 году к смертной казни, которая была заменена двадцатилетним заключением. Это подтверждается упоминанием имени Фигнер в конспекте очерка «Венера Милосская», указанием на это А. И. Иванчина-Писарева в его воспоминаниях об Успенском («Заветы», 1914, № 5) и словами самой Фигнер в письме ее к А. В. Успенской от 25 ноября 1904 года, уже после смерти писателя: «…в 1884 г., во время суда, Глеб Иванович просил мою сестру передать мне, что он мне завидует… Глеб Иванович видел во мне – в эти минуты – цельного, нераздвоенного человека, шедшего определенной дорогой, без колебаний, без оглядки… видел личность, у которой есть что-то заветное, ради чего отдает всё. Именно этой цельности, я думаю, он и завидовал» (В. Н. Фигнер, Собр. соч., т. VI, Письма, изд. политкаторжан, М., 1929).

Лувр – музей в Париже.

Только что кончились война и коммуна, и еще действовали… версальские суды… – Речь идет о франко-прусской войне 1870–1871 годов и о Парижской Коммуне, образовавшейся 18 марта 1871 года. Контрреволюционное правительство Тьера обосновалось в Версале (город в 17 км от Парижа), отсюда и название – версальские суды, совершавшие в течение нескольких лет кровавую расправу над коммунарами после разгрома Парижской Коммуны в мае 1871 года.

Вандомская колонна – была воздвигнута в честь побед Наполеона при Вандоме в 1805 году. Парижская Коммуна постановила снести колонну, как «символ грубой силы и ложной славы…»

Тюильри – дворец в Париже; до 1871 года был резиденцией французских императоров; в 1871 году, во время Коммуны, пожар уничтожил центральную часть дворца.

Саторийский лагерь – военный лагерь в местечке Сатори, в трех километрах от Версаля, где происходили расстрелы коммунаров.

«au nom du peuple français» – «во имя французского народа».

упекали его в Кайену, Нумею… – места ссылки и каторги. Кайена – город французской Гвианы; Нумея – столица Новой Каледонии, колонии Франции на Тихом океане.

Гамбетта Леон (1838–1882) – французский политический деятель, буржуазный республиканец; после падения Парижской Коммуны ознаменовал свою парламентскую деятельность рядом компромиссов с капиталистами и монархистами.

Ордевр (франц.) – закуска.

Бедекер – путеводители по всем странам и городам Европы, выпускавшиеся фирмой Карла Бедекера в Лейпциге на разных языках для туристов всех наций.

«Венера Милосская» – стихотворение А. А. Фета; под первоначальным заглавием «Милосская Киприда» было напечатано в «Современнике» в 1857 году.

Это произведение, предположительно, находится в статусе ‘public domain’. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

…Кажется, в «Дыме» устами Потугина И. С. Тургенев сказал такие слова [1] : «Венера Милосская [2] несомненнее принципов восемьдесят девятого года» [3] . Что же значит это загадочное слово несомненнее? Венера Милосская несомненна, а принципы сомненны? И есть ли, наконец, что-нибудь общего между этими двумя сомненными и несомненными явлениями?

Не знаю, как понимают дело «знатоки», но мне кажется, что не только «принципы» стоят на той самой линии, которая заканчивается «несомненным», но что даже я, Тяпушкин [4] , ныне сельский учитель, даже я, ничтожное земское существо, также нахожусь на той самой линии, где и принципы, где и другие удивительные проявления жаждущей совершенства человеческой души, на той линии, в конце которой, по нынешним временам, я, Тяпушкин, вполне согласен поставить фигуру Венеры Милосской. Да, мы все на одной линии, и если я, Тяпушкин, стою, быть может, на самом отдаленнейшем конце этой линии, если я совершенно неприметен по своим размерам, то это вовсе не значит, чтобы я был сомненнее «принципов» или чтобы принципы были сомненнее Венеры Милосской; все мы – я, Тяпушкин, принципы и Венера – все мы одинаково несомненны, то есть моя, тяпушкинская, душа, проявляя себя в настоящее время в утомительной школьной работе, в массе ничтожнейших, хотя и ежедневных, волнений и терзаний, наносимых на меня народною жизнью, действует и живет в том же самом несомненном направлении и смысле, которые лежат и в несомненных принципах и широко выражаются в несомненности Венеры Милосской.

А то, скажите, пожалуйста, что выдумали: Венера Милосская несомненна, «принципы» уже сомненны, а я, Тяпушкин, сидящий почему-то в глуши деревни, измученный ее настоящим, опечаленный и поглощенный ее будущим, – человек, толкующий о лаптях, деревенских кулаках и т. д., – я-то будто бы уж до того ничтожен, что и места на свете мне нет!

Напрасно! Именно потому-то, что я вот в ту самую минуту, когда пишу это, сижу в холодной, по всем углам промерзшей избенке, что у меня благодаря негодяю старосте развалившаяся печка набита сырыми, шипящими и распространяющими угар дровами, что я сплю на голых досках под рваным полушубком, что меня хотят «поедом съесть» чуть не каждый день, – именно потому-то я и не могу, да и не желаю устранить себя с той самой линии, которая и через принципы и через сотни других великих явлений, благодаря которым вырастал человек, приведет его, быть может, к тому совершенству, которое дает возможность чуять Венера Милосская. А то, изволите видеть: «там, мол, красота и правда, а тут, у вас, только мужицкие лапти, рваные полушубки да блохи!» Извините.

Все это я пишу по следующему, весьма неожиданному для меня обстоятельству: был я вчера благодаря масленице в губернском городе, частью по делам, частью за книжками, частью посмотреть, что там делается вообще. И за исключением нескольких дельно занятых минут, проведенных в лаборатории учителя гимназии, – минут, посвященных науке, разговору «не от мира сего», напоминавшему монашеский разговор в монашеской келье, – все, что я видел за пределами этой кельи, поистине меня растерзало; я никого не осуждаю, не порицаю, не могу даже выражать согласия или несогласия с убеждениями тех лиц «губернии», губернской интеллигенции, которую я видел, нет! Я изныл душой в каких-нибудь пять, шесть часов пребывания среди губернского общества именно потому, что не видел и признаков этих убеждений, что вместо них есть какая-то печальная, плачевная необходимость уверять себя, всех и каждого в невозможности быть сознающим себя человеком, в необходимости делать огромные усилия ума и совести, чтобы построить свою жизнь на явной лжи, фальши и риторике.

Я уехал из города, ощущая огромный кусок льду в моей груди; ничего не нужно было сердцу, и ум отказывался от всякой работы. И в такую-то мертвую минуту я был неожиданно взволнован следующей сценой:

– Поезд стоит две минуты! – второпях пробегая по вагонам, возвестил кондуктор.

Скоро я узнал, отчего кондуктор должен был так поспешно пробежать по вагонам, как он пробежал: оказалось, что в эти две минуты нужно было посадить в вагоны третьего класса огромную толпу новобранцев последнего призыва из нескольких волостей.

Поезд остановился; был пятый час вечера; сумрак уже густыми тенями лег на землю; снег большими хлопьями падал с темного неба на огромную массу народа, наполнявшую платформу: тут были жены, матери, отцы, невесты, сыновья, братья, дядья – словом, масса народа. Все это плакало, было пьяно, рыдало, кричало, прощалось. Какие-то энергические кулаки, какие-то поднятые локти, жесты пихающих рук, дружно направленные на массу и среди массы, сделали то, что народ валил на вагоны, как испуганное стадо, валился между буферами, бормоча пьяные слова, валялся на платформе, на тормозе вагона, лез и падал, и плакал, и кричал. Послышался треск стекол, разбиваемых в вагонах, битком набитых народом; в разбитые окна высунулись головы, растрепанные, разрезанные стеклом, пьяные, заплаканные, хриплыми голосами кричавшие что-то, вопиявшие о чем-то.

Все это продолжалось буквально две-три минуты; и это потрясающее «мгновение» воистину потрясло меня; точно огромный пласт сырой земли был отодран неведомою силой, оторван каким-то гигантским плугом от своего исконного места, оторван так, что затрещали и оборвались живые корни, которыми этот пласт земли прирос к почве, оторван и унесен неведомо куда… Тысячи изб, семей представились мне как бы ранеными, с оторванными членами, предоставленными собственными средствами залечивать эти раны, «справляться», заращивать раненые места.

Умышленное «заговаривание» хорошими словами душевной неправды, умышленное стремление не жить, а только соблюсти обличье жизни, – впечатление, привезенное мною из города, – слившись с этой «сущей правдой» деревенской жизни, мелькнувшей мне в двухминутной сцене, отразились во мне ощущением какого-то беспредельного несчастия, ощущением, не поддающимся описанию.

Воротившись в свой угол, неприветливый, холодный, с промерзлыми подоконниками, с холодной печью, я был так подавлен сознанием этого несчастия вообще, что невольно и сам почувствовал себя самым несчастнейшим из несчастнейших существ. «Вот что вышло!» – подумалось мне, и, припомнив как-то сразу всю мою жизнь, я невольно глубоко закручинился над нею: вся она представилась мне как ряд неприветливейших впечатлений, тяжелых сердечных ощущений, беспрестанных терзаний, без просвета, без малейшей тени тепла, холодная, истомленная, а сию минуту не дающая возможности видеть и впереди ровно ничего ласкового.

Затопив печку сырыми дровами, я закутался в рваный полушубок и улегся на самодельную деревянную кровать, лицом в набитую соломой подушку. Я заснул, но спал, чувствуя каждую минуту, что «несчастие» сверлит мой мозг, что горе моей жизни точит меня всего каждую секунду. Мне ничего неприятного не снилось, но что-то заставляло глубоко вздыхать во сне, непрестанно угнетало мой мозг и сердце. И вдруг, во сне же, я почувствовал что-то другое; это другое было так непохоже на то, что я чувствовал до сих пор, что я хотя и спал, а понял, что со мной происходит что-то хорошее; еще секунда – и в сердце у меня шевельнулась какая-то горячая капля, еще секунда – что-то горячее вспыхнуло таким сильным и радостным пламенем, что я вздрогнул всем телом, как вздрагивают дети, когда они растут, и открыл глаза.

Сознания несчастия как не бывало; я чувствовал себя свежо и возбужденно, и все мои мысли тотчас же, как только я вздрогнул и открыл глаза, сосредоточились на одном вопросе:

– Что это такое? Откуда это счастие? Что именно мне вспомнилось? Чему я так обрадовался?

Я так был несчастлив вообще и так был несчастен в последние часы, что мне непременно нужно было восстановить это воспоминание, обрадовавшее меня во сне, мне стало страшно даже думать, что я не вспомню, что для меня опять останется все только то, что было вчера и сегодня, включительно до этого полушубка, холодной печки, неуютной комнаты и этой буквально «мертвой тишины» деревенской ночи.

Не замечая ни холода моей комнаты, ни ее неприветливости, я курил папиросу за папиросой, широко открытыми глазами всматриваясь в тьму и вызывая в моей памяти все, что в моей жизни было в этом роде.

Первое, что припомнилось мне и что чуть-чуть подходило к тому впечатлению, от которого я вздрогнул и проснулся, – странное дело! – была самая ничтожная деревенская картинка. Не ведаю почему, припомнилось мне, как я однажды, проезжая мимо сенокоса в жаркий летний день, засмотрелся на одну деревенскую бабу, которая ворошила сено; вся она, вся ее фигура с подобранной юбкой, голыми ногами, красным повойником на маковке, с этими граблями в руках, которыми она перебрасывала сухое сено справа налево, была так легка, изящна, так «жила», а не работала, жила в полной гармонии с природой, с солнцем, ветерком, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которым были слиты и ее тело и ее душа (как я думал), что я долго-долго смотрел на нее, думал и чувствовал только одно: «как хорошо!»

Напряженная память работала неустанно: образ бабы, отчетливый до мельчайших подробностей, мелькнул и исчез, дав дорогу другому воспоминанию и образу: нет уж ни солнца, ни света, ни аромата полей, а что-то серое, темное, и на этом фоне – фигура девушки строгого, почти монашеского типа [5] . И эту девушку я видел также со стороны, но она оставила во мне также светлое, «радостное» впечатление потому, что та глубокая печаль – печаль о не своем горе, которая была начертана на этом лице, на каждом ее малейшем движении, была так гармонически слита с ее личною, собственною ее печалью, до такой степени эти две печали, сливаясь, делали ее одну, не давая ни малейшей возможности проникнуть в ее сердце, в ее душу, в ее мысль, даже в сон ее чему-нибудь такому, что бы могло «не подойти», нарушить гармонию самопожертвования, которое она олицетворяла, – что при одном взгляде на нее всякое «страдание» теряло свои пугающие стороны, делалось делом простым, легким, успокаивающим и, главное, живым, что вместо слов: «как страшно!» заставляло сказать: «как хорошо! как славно!»

Но и этот образ ушел куда-то, и долго-долго моя напряженная память ничего не могла извлечь из бесконечного сумрака моих жизненных впечатлений; но она напряженно и непрестанно работала, она металась, словно искала кого-то или что-то по каким-то темным закоулкам и переулкам, и я почувствовал, наконец, что вот-вот она куда-то приведет меня, что… вот уж близко… где-то здесь… еще немножко… Что это?

Хотите – верьте, хотите – нет, но я вдруг, не успев опомниться и сообразить, очутился не в своей берлоге с полуразрушенною печью и промерзлыми углами, а ни много ни мало – в Лувре [6] , в той самой комнате, где стоит она, Венера Милосская… Да, вот она теперь совершенно ясно стоит передо мною, точь-в-точь такая, какою ей быть надлежит, и я теперь ясно вижу, что вот это самое и есть то, от чего я проснулся; и тогда, много лет тому назад, я также проснулся перед ней, также «хрустнул» всем своим существом, как бывает, «когда человек растет», как было и в нынешнюю ночь.

Я успокоился: больше не было в моей жизни ничего такого; ненормальное напряжение памяти прекратилось, и я спокойно стал вспоминать, как было дело.

…Как давно это было! Не меньше как двенадцать лет тому назад довелось быть мне в Париже. В то время я давал уроки у Ивана Ивановича Полумракова. Летом семьдесят второго года Иван Иванович вместе с женой и детьми, а также и сестра жены Ивана Ивановича с супругом и детьми, собрались за границу. Предполагалось так, что я буду находиться при детях, а они, Полумраковы и Чистоплюевы, будут «отдыхать». Я считался у них диким нигилистом; но они охотно держали меня при детях, полагая, что нигилисты, хотя и вредные люди и притом весьма ограниченного миросозерцания, тупые и узколобые, но во всяком случае «не врут», а Полумраковы и Чистоплюевы и тогда уже чувствовали, что они по отношению к наивным и простым детским вопросам поставлены в положение довольно неловкое: «врать совестно», а «правду сказать» страшно, и принуждены были поэтому на самые жгучие и важные вопросы детей отвечать какими-то фразами среднего смысла, вроде того, что «тебе это рано знать», «ты этого не поймешь», а иногда, когда уже было особенно трудно, то просто говорили: «Ах, какой ты мальчик! Ты видишь, папа занят».

Так вот и предполагалось, что я, нигилист, буду делать ихним детям «определенное», хотя и ограниченное, узколобое миросозерцание, а они, родители, будут гулять по Парижу. Но решительно не знаю, благодаря какой комбинации случилось так, что дамы и дети в сопровождении компаньонки и какого-то старого генерала очутились где-то на морском берегу, а мужья и я остались в Париже «на несколько дней». Замечательно при этом, что и дамы, уезжая, были очень со мною любезны, говорили даже, что оставляют мужей «на мое попечение». Теперь я догадываюсь, что, кажется, и у дам были относительно меня те же взгляды и те же расчеты, которые вообще исповедовали все они относительно нигилистов, то есть, что хотя и туп, и дик, и ограничен, и окурки кладу чуть не в стакан с чаем, но что все-таки мое «ограниченное» миросозерцание заставит как Ивана Ивановича, так и Николая Николаевича вести себя в моем присутствии не так уж развязно, как это, вероятно, было бы, если бы они за отъездом жен остались в Париже одни с своим широким миросозерцанием. «Все-таки они посовестятся его!» – вот, кажется, что именно думали дамы, любезно оставляя меня в Париже с своими мужьями.

Времени, отпущенного нам для отдыха, было чрезвычайно мало, а Париж так велик, огромен, разнообразен, что надобно было дорожить каждой минутой. Помню поэтому какую-то спешную ходьбу по ресторанам, по пассажам, по бульварам, театрам, загородным местам. Некоторое время – куча впечатлений, без всяких выводов, хотя на каждом шагу кто-нибудь из нас непременно произносил фразу: «А у нас, в России…» А за этой фразой следовало всегда что-нибудь ироническое или даже нелепое, но заимствованное прямо из русской жизни.

Такая невозможность разобраться в массе впечатлений осложнялась еще тем обстоятельством, что в 1872 г. Париж уже не был исключительно тем разнохарактерным «тру-ля-ля», каким привык его представлять себе русский досужий человек. Только что кончились война и коммуна, и еще действовали военные версальские суды [7] ; за решеткой Вандомской колонны [8] еще валялась груда мусора и камней, напоминая о ее недавнем разрушении; в зеркальных стеклах ресторанов виднелись звездообразные трещины коммунальных пуль; те же следы пуль – маленькие беленькие кружочки с ободком черной копоти – массами пестрили фасады величественных храмов, законодательного собрания, общественных зданий; вот у статуи богини «Правосудие» неведомо куда отскочил нос, да и у «Справедливости» не совсем хорошо на правом виске, и среди всего этого – мрачные развалины Тюльери [9] с высовывающимися рыжими от огня железными жердями, стропилами. Вообще на каждом шагу видно было, что какая-то грубая, жестокая, незнакомая с перчаткою рука нанесла всему этому недавно еще раззолоченному «тру-ля-ля» оглушительную пощечину. Таким образом, хотя Париж «тру-ля-ля» и действовал уже попрежнему, как ни в чем не бывало, но в этом действовании нельзя было не приметить какого-то усилия; пощечина ярко горела на физиономии, старавшейся быть веселой и беспечной, и сочетание разухабистых звуков возродившейся из пепла шансонетки с звуками «рррран…», раздававшимися в саторийском лагере [10] и свидетельствовавшими о том, что там кого-то убивают, невольно примешивало к разнообразию впечатлений парижского дня неприятное, мешающее свободному их восприятию чувство стыда, даже как бы позора. Вот почему, между прочим, нам и было весьма трудно разобраться в наших впечатлениях: набегаемся за день, наглядимся, наедимся, насмотримся, наслушаемся, еще раз и два наедимся и напьемся, а воротимся в свою гостиницу – и можем только бормотать что-то очень неопределенное, хотя и разнообразное, и даже бесконечно разнообразное.

Пономарев_диссертация

ничего не знает и не хочет знать о России 50 . Германия в этом отношении становится в один ряд с Францией. Европейское единство расстраивается, вслед за тем меняется и травелог.

Посещая паспортную службу французской полиции, Погодин сформулирует новую задачу путешествий, исходящую из центрального,

доминирующего и в его тексте соображения: в чем-то Европа преуспела, в чем-

то отстала от России. «Я думаю, что государства должны ныне обсылаться агентами, которые бы рассматривали учреждения, каждый по своей части, и

доставляли сведения в отечество, с целию перенять полезное и удобоприкладное. Россия попала, кажется, на эту мысль прежде всех, и очень естественно: выходя на большую дорогу, по коей идут так давно все старшие государства, мы должны узнать, как устроили они свой путь и какие облегчения себе придумали до сих пор» 51 . Практически теми же словами сформулирует задачу своего путешествия советский писатель Б.А.Кушнер. Точно так же будут официально напутствовать отправляющихся на Запад других советских писателей. Задача технического усовершенствования российской жизни при помощи европейских наработок, но с сохранением духовной специфики российского (советского) бытия отныне будет ставится перед путешественником постоянно.

Следующий шаг в развитии «путешествия на Запад» делает пост-

декабристское поколение, «человек сороковых годов». В начале «Писем из Франции и Италии» (1847-1852) А.И.Герцен вышучивает травелоги предшественников: «/…/ гражданские деловые письма его превосходительства Н.И.Греча и приходо-расходный дневник М.П.Погодина» 52 . Европа подменена в них частностями, разговор о европейской культуре сводится к бытовым мелочам. Русский интеллигент середины XIX века ведет полноправный

50 Там же. С. 49; Погодин М. Указ соч. Ч. 4. С. 34.

51 Там же. Ч. 3. С. 153.

52 Герцен И.А. Собр соч.: В 30 т. Т. 5. Письма из Франции и Италии. М.: Изд. АН СССР,

1955. С. 16. Выделено автором.

культурный диалог с Европой. Именно такое впечатление остается от

«Парижских писем» (1847-1848) П.В.Анненкова, серьезно отличающихся по форме от уже упоминавшихся более ранних его же «Писем из-за границы». На смену дневниковым записям или путевым запискам приходит, как точно определяет И.Н.Конобеевская, многотемный репортаж 53 . «Парижские письма»

– это хроника культурной жизни Парижа, состоящая из рецензий на новейшие парижские спектакли, подробного описания картинной выставки 1847 года в Лувре (культурный шок, произведенный картинами Кутюра, Коро, Делакруа),

изложения изменений, которые претерпели в текущем году лекционные курсы Сорбонны и Collège de France, и просто пересказа газетных новостей с комментарием корреспондента. Все это проникнуто тонкой иронией повествователя, судящего взором просвещенного русского европейскую жизнь.

У Анненкова суд и осуждение скрыты, тонут в обилии передаваемых читателю впечатлений (советский репортаж в этом отношении более тоталитарен,

комментарий в нем подавляет впечатление). У Герцена же репортаж переходит в аналитический обзор (эти два жанра окажутся близки и в советской литературе), благодаря чему оценка современной Европы выходит на первый план. Русский путешественник и у Герцена ощущает себя полноправным европейцем, ибо его культурный багаж ничем не отличается от багажа европейского интеллектуала: «/…/ разве родина нашей мысли, нашего образования не здесь? Разве, привенчивая нас к Европе, Петр I не упрочил нам права наследия? Разве мы не взяли их сами, усваивая ее вопросы, ее скорби, ее страдания вместе с нажитым опытом и с ее нажитой мудростью?» 54 . Русский при этом образованнее европейца: помимо европейской, он живет еще и русской культурой, о которой европеец не знает почти ничего. Если поколение Глинки ощущает себя ровней европейцу, то новое поколение ставит себя выше.

53 Конобеевская И.Н. Парижская трилогия и ее автор // Анненков П.В. Парижские письма. С.

54 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Письма из Франции и Италии. С. 21.

Путешественник Герцен не находит в Европе того, чего искал. Париж и Франция живут смертью и тлением. Французы забыли о духе, интересуются лишь приращением материальных благ. Русский оказывается единственным в Париже одухотворенным европейцем. Переезжая в Италию, окунувшись в вихрь итальянской революции, путешественник возрождается. Затем он слышит весть, что «/…/ Париж вспомнил о том, что он Париж, что строят баррикады и дерутся» 55 . Путешественник возвращается во Францию. Но обе революции – и итальянская, и французская – оканчиваются ничем. Суть происходящего: мещанство (буржуазия) отняли у народа победу. Возвращается

«узкая, эгоистическая, мещанская политика /…/» 56 , правительство вновь напоминает мещанина во дворянстве. Париж снова мертв: «Видимый Париж представлял край нравственного растления, душевной устали, пустоты,

мелкости; в обществе царило совершенное безучастие ко всему выходящему из маленького круга пошлых ежедневных вопросов» 57 . «Видимое» поражение революции предполагает скрытую революционную жизнь в душе абстрактного народа. Этот мотив надолго определит традицию восприятия революционных неудач – вплоть до травелогов 1930-х годов. Русский наблюдатель (репортер)

своим духовным горением в некотором роде отождествляется со скрытой духовной жизнью европейского (простого) народа. Введенный Петром в права европейского наследия, он требует от Европы иной жизни: «Русский, напротив,

страстный зритель, он оскорблен в своей любви, в своем уповании, он чувствует, что обманулся, он ненавидит так, как ненавидят ревнивые от избытка любви и доверия» 58 . Пока же русский остается посреди Европы,

пораженный онегинским разочарованием. Он пилигрим, не обретший искомого: «Средневековые пилигримы находили по крайней мере в Иерусалиме пустой гроб – воскресение господне было снова подтверждено;

55 Там же. С. 123.

56 Там же. С. 144.

57 Там же. С. 141.

58 Там же. С. 220.

русский в Европе находит пустую колыбель и женщину, истощенную мучительными родами» 59 .

Пытаясь объяснить Европе, какой она должна быть, Герцен продолжает развивать тип пред-агитационного путешествия, впервые выработанный Глинкой. Что касается произведения Герцена «Концы и начала» (1862-1863),

традиционно включаемого в этот же круг текстов, налицо доминирование в литературоведении авторско-тематического подхода. Действительно,

тематически «Концы и начала» в чем-то продолжают «Письма из Франции и Италии». Однако очевидно, что это вовсе не травелог, а философско-

историческое сочинение, посвященное зарождению массового общества.

Основу текста составляют рассуждения о закономерностях бытия. Редкие зарисовки с натуры (разговор с торговцем о сигарах, например) даны вне времени и пространства, обобщенно, как иллюстрация общего процесса.

Опустевшая Европа, Европа отлетевшего духа требует иной формы травелога. Такую форму пытаются найти на протяжении 1850-х годов.

В.П.Боткин пишет «Письма об Испании» (1857) – визуальный, не аналитический травелог, основанный на экзотическом материале (в советское время похожий ход, путешествие в экзотическую, но при этом европейскую Испанию, совершит Л.В.Никулин в начале 1930-х годов). Принципиально стремление Боткина создать травелог наподобие одобренной Белинским

«Физиологии Петербурга» – «отразить» неотраженную в европейской литературе страну. При этом политика сознательно не допускается на страницы книги. «Поэтическая прелесть народных нравов Испании и постоянные политические смуты, ее волнующие, представляют такую взаимную противоположность, такой дикий контраст, которые всего более мешают путешественнику составить себе отчетливое понятие об этой стране /…/» 60 , –

пишет Боткин в предисловии к отдельному изданию.

59 Там же. С. 221. Курсив автора.

60 Боткин В.П. Письма об Испании. СПб: Тип. Эдуарда Праца, 1857. С. III-IV.

Другой путь развития травелога намечает Ф.М.Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1862-1863). Жанровое определение,

предложенное Е.И.Кийко («путевые записки» 61 ), кажется в корне неверным.

Намного более тонко подходит к этому тексту К.В.Мочульский. Он указывает,

что в начале «Заметок» пародируется карамзинская интонация – для того,

чтобы резче вышел слом, контраст, жестокая ирония. «Автор притворяется, что описывает свои “впечатления”, но это только прием публициста, создающего новую и острую форму историко-философского трактата» 62 . Впрочем, и

трактатом (в духе «Концов и начал») этот текст назвать трудно. Капризно-

ироническая интонация, подчас переходящая в эпатаж, а также очевидное стремление написать нечто противоположное общепринятому (все это напоминает «Записки из подполья» 63 , опубликованные годом позже)

превращает эти «путевые записки» в собственную противоположность. Это антитравелог, антипутеводитель по Европе .

Еще планируя маршрут (охватить Европу целиком, составить цельное впечатление), путешественник Достоевского заранее терпит фиаско: желая увидеть в Европе все сразу, он не видит ничего. В подтексте, создаваемом интонацией, пульсирует мысль о том, что путешественнику и не надо ничего видеть. Перечисление достопримечательностей оказывается перечислением того, что путешественник пропустил: Рим (собор св. Петра и папу), Берлин,

Дрезден, Кельн (в которых он побывал, но все равно, что не был), Лондон (в

котором он тоже был, но не видел собора св. Павла. То есть видел, но сажен за двести, а рассматривать не стал). Рим и Лондон, столицы юга и севера,

католицизма и англиканства, с двумя громаднейшими соборами Европы, как бы

61 Кийко Е.И. Примечания // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Л.: Наука,

Лен. отд., 1973. С. 357.

62 Мочульский К. Достоевский. Жизнь и творчество. Paris: YMCA-Press, [1980]. С. 189.

63 Ю.Г.Кудрявцев «главной идеей» «Зимних заметок о летних впечатлениях» считает «/…/ целостность и разрушение личности /…/» (Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). [М.]: МГУ, 1979. С. 173), что очень близко «Запискам из подполья».

дополняют друг друга в пафосе отрицания. Германия, оказавшаяся между ними, тоже не заслуживает внимания: протестантский Кельнский собор –

«/…/ кружево, кружево и одно только кружево, галантерейная вещица вроде пресс-папье на письменный стол, сажен в семьдесят высотою» 64 , дрезденские женщины отвратительны (традиция Глинки – Греча – Анненкова перечеркнута), а Берлин как две капли воды похож на Петербург, нечего было и ехать. «Те же кордонные улицы, те же запахи, те же… (а впрочем, не перечислять же всего того же!). Фу ты, бог мой, думал я про себя: стоило ж себя двое суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал?» 65 .

Вещи и места, привычно описываемые в путевых заметках,

путешественника не интересуют. Во второй главе появляется название прусской пограничной станции: «/…/ приготовляюсь на завтра к Эйдткунену,

то есть к первому заграничному впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает» 66 . Но ни Эйдткунен (описания которого читатель ждет на протяжении пятнадцати страниц, пока окончательно не уверится, что его не будет вовсе), ни «первые заграничные впечатления» (от Восточной Пруссии) на страницы книги так и не попадут. Анонс лишь указывает на положенное им место и включает механизм обманутого ожидания. Место «первых заграничных впечатлений» занимает двойная полемика – с западнической и со славянофильской традициями (одно из мнений Фонвизина о французах выбрано в качестве отправной точки). В центре полемики – почти цитата из Герцена, повернутая при помощи развернутого комментария в сторону почвенничества:

«Действительно ли мы русские в самом-то деле? Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были, такое сильное, волшебное, призывное впечатление? /…/ Ведь все, решительно почти все, что есть в нас развития, науки, искусства,

64 Достоевский Ф.М. Зимние заметки о летних впечатлениях // Достоевский Ф.М. Полн.

Собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Л.: Наука, Лен. отд., 1973. С. 48.

гражданственности, человечности, все, все ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь вся наша жизнь по европейским складам еще с самого первого детства сложилась. /…/ Как еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что мы не переродились – с этим, я думаю, все согласятся /…/» 67 .

Въезд во Францию так же размыт, как и въезд в Германию. В центре четвертой главы – «впечатление», но сугубо не традиционное: шпионы,

подсаживающиеся в поезд и наблюдающие за иностранцами. Пограничная история поддержана серией впечатлений более поздних – из дальнейшей жизни путешественника во Франции: хозяева гостиниц обязаны следить за постояльцами и доносить в полицию. Таким образом, первым европейским впечатлением (появившимся в четвертой главе) оказывается ощущение постоянной слежки.

Впечатления от Парижа сводятся к двум абзацам, в которых объяснено,

почему путешественник не будет рассказывать о Париже: «Итак, я в Париже… Но не думайте, однако, что я вам много расскажу собственно о городе Париже.

Я думаю, вы столько уже перечитали о нем по-русски, что, наконец, уж и надоело читать. К тому же, вы сами в нем были и, наверное, все лучше меня заметили» 68 . Градация аргументов завершена заявлением, что и Париж путешественник просмотрел. Все города Европы, посещенные и непосещенные,

не стоят внимания образованного русского. Само понятие

«достопримечательность» выпадает из сознания повествователя: в «стране святых чудес» святых чудес нет. А понятия «осмотр», «описание», «гид» скомпрометированы туристической пошлостью.

Скачки повествования от одного города к другому преодолевают линейность путеводителя, помогают охватить Европу единым взглядом (из Петербурга). Этот подход будет успешно реализован в 1920-1930-е годы.

Скачки подменяют «подлинное» передвижение спекулятивным, позволяя

путешествующему ничего за границей не увидеть: в Германии он думает о России, в Париже – о Лондоне и т.д. Путеводитель намеренно испорчен:

заявленные темы глав не соответствуют излагаемому материалу. В восточно-

прусских главах обсуждается культурная идентичность русских, в парижской главе рассказ идет большей частью о Лондоне, а главной чертой Парижа оказывается сходство со средним немецким городом: «Право, еще немного, и

полуторамиллионный Париж обратится в какой-нибудь окаменелый в затишье и порядке немецкий городок, вроде, например, какого-нибудь Гейдельберга» 69 .

Лондон отличается от Парижа лишь тем, что подчеркивает контрасты неравенства. Европа едина в стремлении к сытой, спокойной жизни. «Покой» и «затишье», характеризующие жизнь буржуазной Европы, очень напоминают оценку, данную Герценом. Но у Достоевского есть и другое определение,

переводящее разговор о европейской жизни в религиозное поле. Пятая глава

«Заметок» называется «Ваал». Таким образом, антипутеводитель Достоевского,

вбирая в себя современные мнения о Европе, возвращает читателя и к архетипам восприятия Запада, заложенным в древнерусской литературе. Этот момент иногда отмечали и исследователи (исходя из категории автора): «В

эпоху своих путешествий по Европе Достоевский совмещал в себе легендарный образ русского странника с новейшим типом литератора-туриста. В его паломничестве по святым местам западной культуры одинаково сказались влечения к реликвиям вечного и острый интерес ко всем достопримечательностям современности» 70 .

Формы травелога, сложившиеся в 1860-е годы, определяют всю литературу путешествий до конца XIX столетия. Для Г.И.Успенского,

съездившего за границу в 1872 году, «/…/ там все хуже нашего, ибо там всему делу корень /…/» 71 . Это общее суждение иллюстрируется в очерках «Больная

70 Гроссман Л.П. Достоевский и Европа // Гроссман Л. От Пушкина до Блока. Этюды и

портреты. М.: Современные проблемы, 1926. С. 173.

71 Успенский Г.И. Полн. собр. соч.: [В 14 т.] Т. 4. [М.]: Изд. АН СССР, 1949. С. 334.

совесть» (1873), «Там знают» (1874), «Заграничный дневник провинциала»

(1875) и «Выпрямила» (1885). В «Больной совести» нарисована карта Европы,

напоминающая о тех же стереотипах древнерусского сознания, которыми руководствуется и Достоевский: чем дальше на Запад, тем больше соблазна Ваала. Переезжая границу Пруссии, путешественник отмечает дешевизну товаров и невероятное удобство жизни. Но тут же все технические совершенства перечеркиваются отрицанием по сути. Берлин – локус солдатчины, которая много хуже солдатчины российской, ибо возведена в перл творения, доведена до логического предела: «/…/ хвать, стоит Берлин, с такой солдатчиной, о которой у нас не имеют “понятия” и которая заставляет вас сразу терять аппетит ко всем этим прелестным газовым рожкам, мостовым, “по таксе” и т.д.» 72 . Далее на Запад лежит Бельгия – локус промышленного капитализма, который для Успенского едва ли не хуже солдатчины, ибо в равной степени развращает и работников и хозяев: «У нас нет ни такого дыму,

ни такого огня, ни такой злобы рабочего и хозяина (говорят, будет), ни этой злости в работе…» 73 . И, наконец, Париж, квинтэссенция европейской жизни (в

других очерках в этой функции может выступать Лондон), в котором сконцентрированы «/…/ массы всяческого безобразия» 74 . Это Париж 1872 года,

только что задавивший Коммуну. И вновь российская неправда ничто в сравнении с неправдой западной: «У нас суд скорый и правый, а там идет какой-то скорый и быстрый разбой, но не суд. Я говорю о версальском военном суде» 75 . Версальские суды дадут фору даже солдафонской Пруссии: «/…/ это такая коллекция удавов, какой, пожалуй, и в Берлине скоро не подберешь» 76 .

Все дело в том, что в России жива совесть, на Западе же каждый человек живет исключительно эгоизмом.

72 Там же. С. 334.

73 Там же. С. 337.

76 Там же. С. 338.

В очерке «Там знают» путешественник замечает, что, по его внутренним ощущениям, Париж как-то тяготится ролью города-светоча, стоящего навытяжку перед всем миром: «Какая-то напряженность, сдержанность видится и чуется во всей этой, по-видимому, такой удобной, покойной жизни /…/» 77 .

Революция, моделью которой становится большое – с участием многих экипажей, но так и не случившееся ДТП, как сказали бы сегодня (даже интенсивность движения в Париже получает отрицательную оценку), время от времени выплескивает наружу недовольство и тоску, скрытую за сдержанностью и любезностью. «Сдержанность, осторожность, любезность,

прикрывающая горькую боль души /…/ в один миг, в одно мгновение, вдруг,

оттого, что кто-нибудь споткнется, не вынесет этого бремени выдержки, не вытерпит, может превратиться во что-то ужасное и обратить удобный,

блестящий и беспечный Париж в пустыню, оглашаемую воплями зверства и ужаса…» 78 . Парижская галантность – и та свидетельствует об искажении человеческого в человеке.

Очерк «Выпрямила» немного корректирует картину, нарисованную в

«Больной совести». В пространстве абсолютной неправды существует точка абсолютной правды, олицетворение счастья быть человеком – это Венера Милосская в Лувре. Эта точка позволяет, вслед за Герценом (тот смотрел на Париж после 1848 года, Успенский – на Париж после 1871 года), показать два Парижа – видимый и невидимый: «Таким образом, хотя Париж “тру-ля-ля” и

действовал уже по-прежнему, как ни в чем не бывало, но в этом действовании нельзя было не приметить какого-то усилия; пощечина ярко горела на физиономии, старавшейся быть веселой и беспечной» 79 .

А «Заграничный дневник провинциала» адоптирует целый ряд приемов антипутеводителя. В подтексте пульсирует мысль: во Францию ездить не стоит,

там все противоречит здравому смыслу. Начиная с самой границы: «На что это

77 Там же. Т. 6. [М.], 1953. С. 20.

79 Там же. Т. 10. Кн. 1. [М.], 1953. С. 254.

Военное сотрудничество Советской России и Германии

М. Соколов ― В эфире «Эха Москвы» программа «Цена революции». Ведет ее Михаил Соколов. И сегодня у нас гость из Санкт-Петербурга Юлия Кантор, профессор петербургского же университета, Педагогического университета им. Герцена, доктор исторических наук, наш постоянный автор и гость. Вернулась из Германии с такой научной встречи в Карлсхорсте. Обсуждались там как раз интересные вопросы. Многим неизвестная вот эта тема советско-германского военного сотрудничества 20-х – 30-х годов. Юлия, добрый вечер!

Ю. Кантор ― Добрый вечер!

М. Соколов ― И вот давайте мы, наверное, с чего начнем… Давайте мы напомним в каком положении оказалась Германия как раз 100 лет назад. Как и Россия год назад, теперь там отмечают или будут отмечать столетие революции.

Ю. Кантор ― Давайте начнем немножко с начала. В Карлсхорсте действительно была встреча, как это неудивительно это покажется из Москвы глядя, встреча в рамках цикла, посвященного столетию создания Красной армии. Что, согласитесь, не совсем обычно Карлсхорста, да?

М. Соколов ― Это часть Берлина.

Ю. Кантор ― Да. Карлсхорст, это, я думаю, все знают наши слушатели, это российско-германский музей, находящийся в аутентичном, подлинном месте, где была подписана капитуляция нацистской Германии в 1945 году. Это действительно мемориальное место с очень сильной аурой исторической. Этот музей, вне зависимости от того, в каком состоянии пребывают российско-германские отношения, умело и уверенно хранит историческую память и очень интересно развивается в плане создания различных исторических экспозиций. Так вот, одна из них и открылась сейчас там, грамотно, естественно, открылась, ровно к столетию создания РККА, то есть в январе 18-го года.

И вокруг нее устраиваются различные диспуты, вокруг это выставки, я имею в виду, посвященные тем или иным аспектам существования Красной армии. Кстати, выставка звучит так, что ласкает слух, я думаю, даже коммунистам. Хотя там, безусловно, есть подтекст. Выставка называется: «Рожденная в революции». И вот была дискуссия, в которой затравку, я бы сказала, давали 2 историка, один – российский, другой – немецкий. Из России была я, а Германию представлял профессор Манфред Цайдлер, очень известный немецкий ученый из Франкфурта. И были вопросы от самой разной публики – начиная от преподавателей университетов и заканчивая просто слушателями, любителями истории. Поэтому, да, Германия еще будет отмечать попытку своей неудавшейся революции. Но именно отмечать, а не праздновать, конечно.

Но, тем не менее, дискуссия в Карлсхорсте была посвящена, уточню немножко вашу формулировку, первому десятилетию Красной армии и сотрудничеству Рейхсвера и РККА в начале 20-х и предтечам этого сотрудничества и до начала 30-х, то есть до прихода в Германии нацистов к власти.

М. Соколов ― Ну, скажите, вот как в современной Германии современные германские историки оценивают, например, условия Версальского мира, которые были жесткие и сразу же практически считались унизительными, не соответствующими степени вины немцев в развязывании Первой мировой войны и так далее, вот сейчас как?

Ю. Кантор ― Вы знаете, я б не сказала, глядя не сегодняшнюю немецкую историографию или историографию, скажем так, после объединения Германии, потому что это ведь тоже разные вещи, в ГДР к событиям как Первой мировой, так и Версаля относились, во всяком случае официальная история, а с другой, там были по понятной причине проблемы или в Западной Германии, где тоже были определенные проблемы с идеологическими трактовками, в значительной степени контролируемыми союзниками, чьи войска стояли там, да и частично и стоят, между прочим, на территории Германии до сих пор. Но, тем не менее, особых трактовок новых я бы не сказала, что появилось много. Да, Версаль оказался миной замедленного действия.

Это констатирует, в общем-то, разнообразная немецкая историография, с этим фактом вообще трудно спорить. На Германию с учетом ее менталитета давило все. Давила экономика, это одна сторона, но не она была, на самом деле, доминирующей, хотя давайте вспомним всем хорошо известно произведение Ремарка, который вот эту ауру времени, история потерянного и не одного потерянного поколения, описывал с мужественным трагизмом и с тенденциями немецкого общества, перехожу, опять же, от истории к литературе, к ностальгии по сильной руке. Вот это самое главное. Для Германии всегда идефикс и для немецкого массового сознания была армия. Прусский дух, милитаристский дух, в том числе в Первой мировой, не только в ней, Германии, которая смогла быть объединенной тогда в начале века Бисмарком, важным была армия как стержень единения. Это тоже есть в историографии сегодняшней, хотя там нет никакого одобрения этого менталитета.

Это другой вопрос. Но, тем не менее, факты трудно подвергать сомнению. Германии запрещено иметь армию Версальскими соглашениями, Германия платит чудовищные репарации, Германия не может развивать военную науку, экспериментировать с вооружением, в Германии запрещено обучение военному делу.

М. Соколов ― Военные Академии.

Ю. Кантор ― Военные Академии… Нет, и не только. В различных ВУЗах, я бы сказала, технического свойства и содержания любые вещи, связанные с военной подготовкой, абсолютно были в это послеверсальское время запрещены. Забегу вперед, сказав уже от литературы к истории, по нашим документам, связанным с сотрудничеством, вернее, началом этого сотрудничества, видно, что наши военные, которые ознакомительно бывают в этой самой Германии, констатируют, что уже в то время, еще никакие не 30-е, а 20-е годы, я бы даже сказала, первая половина 20-х, обнаруживается, это видно в донесениях, направляемых в Москву от советских военных, видна тенденция немецкого офицерства к НСДАП, Национал-социалистической партии Германии, которая фактически еще только рождается…

М. Соколов ― Которая только-только появилась.

Ю. Кантор ― Только-только появляется. Потому что только эта партия обещает: сильную руку; отмену Версальских пут, разрыв этих Версальских пут, соответственно, сильнейшую милитаризацию Германии.

М. Соколов ― Ну, да. Вот, собственно, немецкая армия, на это делали упор, что она не была разгромлена на поле боя, отступала, но все-таки поражения такого не было. И вот политики ее как бы подвели. И вот еще этот Версальский мир подписали. Ну, наверное, не могли не подписать…

Ю. Кантор ― Не могли не подписать.

М. Соколов ― Поскольку было такое давление.

М. Соколов ― Блокада, голода. И, в общем, выхода. Ну, и что? Вот когда, собственно, германские начинают смотреть на восток, на вот этот новый, не признаваемый никем большевистский режим?

Ю. Кантор ― Вы знаете, они стали смотреть в сторону России примерно в то же время, когда Россия стала смотреть в сторону Германии. Это парадоксально, но факт. Причем это случилось во время польской войны, советско-польской. То есть это 20-й год. Причем это война советско-польская, или в польской историографии польско-большевистская, она еще отнюдь не закончилась. Более того, Красная армия идет к Варшаве, она туда успешно идет, как кажется.

И в это время в Германии начинают обсуждать – так, буквально, если возьмут большевики Варшаву, а к тому идет… Неслучайно даже Пилсудский назовет случившийся крах Красной армии «Чудо на Висле», то есть в это невозможно было поверить. И, тем не менее, в Германии думают – если большевики Варшаву, так они же пойдут на Берлин. Что и было продекларировано всеми лозунгами большевистскими – «Вперед на Берлин через Варшаву».

М. Соколов ― Мировая революция.

Ю. Кантор ― Мировая революция. Этот риск к 20-му году еще был абсолютно силен и даже казался реалистичным, на самом деле. Так вот, в Германии протагонистом сближения был начальник, командующий вооруженными силами, тогда Рейхсвером, генерал фон Зеект. Собственно, это действительно фигура номер 1 вообще в немецком истеблишменте, не только в военном. По советским материалам нашего наркомата иностранных дел виден такой рефрен в отношении международной политики и контактов с Германией вообще, а не только военных, звучит, что, если под документом не стоит подписи фон Зеекта, он недействителен, вне зависимости от того, какая сфера, какой сюжет обсуждается в этом документе.

М. Соколов ― То есть это одна из ключевых таких фигур политикума Веймарской Германии.

Ю. Кантор ― Да, безусловно, одна из сильнейших фигур Веймарской Германии. И потому его интерес к России, причем выраженный в очень короткой идеологеме – «нам нужна Россия сильная, с сильными границами и никаких Польши и Литвы между нами». Вот это дословная цитата из одного из выступлений Зеекта периода начала советско-германского сотрудничества, которое и будет развиваться в течение успешного десятилетия, начиная с 20-го – 21-го года и заканчивая 32-м, последний этап до гитлеровских контактов СССР и Германии.

М. Соколов ― А что, собственно, большевики? Вот, опять же, давайте посмотрим на их политику по отношению к Германии. Они же сначала активнейшим образом поддерживали революционные силы в Германии. И золото туда завозили…

Ю. Кантор: 18 ― й год?

М. Соколов ― Да, 18-й год. И спартаковцам помогали, и, вообще, разжигали мировую революцию. Как вот с этим противоречием?

Ю. Кантор ― Ну, с этим противоречием было покончено в 18-м – 19-м году и стало понятно, опять же, что Германия – не тот кусок, который сейчас можно заглотить, так сказать – и нужно остановиться. Думали через Польшу, то есть постепенным сближением границ, если можно так выразиться, как это предполагало советское руководство. Нет, на Германию смотрели несколько с иной стороны. Германия рассматривалась именно в связи с обидой на Версаль понятным противовесом против Антанты.

Она казалась этим противовесом абсолютно естественным, потому что на Германии огромные ограничения, Германия пребывает в психологическом, физическом, экономическом крахе, Германию распирает вот эта кессонная болезнь, когда давление изнутри сильнее, чем давление снаружи, тоже высокое. И при этом Германии тоже нужна опора, но эта опора не может происходить от Антанты. «Две парии Европы – это цитата прямая из Ллойд Джорджа – потянулись друг к другу, посмотрели друг на друга». Этими двумя париями была Советская Россия и Германия.

М. Соколов ― Слушайте, но ведь в Прибалтике были же реальные боевые действия между красными отрядами, например, и отрядами так называемых добровольцев, там «Стальная» дивизия и другие, которые пытались отстаивать германские интересы, интересы немецкого населения в Прибалтике. Это же тоже был чистый военный конфликт одно время?

Ю. Кантор ― Вы знаете, это был чистый военный конфликт, но, тем не менее, вторичный по отношению к тому, что происходило в той же Балтии в 18-м – 19-м году. Там эти территории, эти страны, которые получили независимость, и в которых тоже шла своя гражданская война… Так вот, то, о чем говорите вы, это один из серьезнейших элементов внутренней войны, именно гражданской. Да, в Прибалтике, и в Литве, и в Латвии, и в Эстонии, в Латвии и в Эстонии больше, чем в Литве, по понятным причинам, было немцев, немецкого населения. Это те самые немецкие бароны.

М. Соколов ― И не только бароны.

Ю. Кантор ― И не только бароны, а просто немцы. Кстати, некоторые немцы, между прочим, стали очень известны во Второй мировой войне. Альфред Розенберг был из Таллина, а учился в Риге, например. То есть это будущий рейхсминистр оккупированных восточных территорий уже периода Второй мировой войны, естественно, в совершенстве владевший русским языком. Так вот, и таких было много, то есть людей, которые, кстати, репатриировались в 19-м – 20-м году из Балтии уже в Германию как раз. И там делали карьеру и так далее. Так вот, я бы не сказала, что ситуация в Прибалтике применительно к отношению к Германии была определяющей для отношений между Советской Россией, и потом Союзом с 22-го года, и Германии. Так, фрагментно на полях.

М. Соколов ― Вот такой персонаж очень интересный среди большевиков – Карл Радек.

М. Соколов ― Скажем, он был участником событий тех же конца 18-го начала 19-го года. В отличие от Либкнехта и Люксембург его не убили, не ликвидировали, а он попал в тюрьму и в тюрьме…

Ю. Кантор ― Он в Моабите сидел.

М. Соколов ― Да. Вот я припоминаю, что в этот Моабит к нему приходили поговорить известные немецкие политики. Вот потом он вернулся в Советскую Россию. Вот какова его роль была в этой сложной политической игре или борьбе?

Ю. Кантор ― Радек всегда был контактером. Если посмотреть буквально – контактером, челноком, талантливым, харизматичным и в той же мере беспринципным. Действительно, пока он сидел в Маобите, к нему приходили поговорить действительно и немецкие делегаты, так сказать. Потом еще, ну, это потом, это не касается впрямую Радека, в контакты вступила неожиданным образом Турция и НРЗБ пошел, естественно, второй раунд, с той стороны, с Востока. Радек же… Ну, давайте вспомним еще его биографию, это тоже любопытная история. Уроженец Австро-Венгрии, Лемберга, Львова теперешнего. Всегда был между Австро-Венгрией, Украиной и Россией членом Польревкома.

Того самого Польревкома, Временного польского революционного комитета, который был создан Советами, естественно, в период как раз наступления Красной армии, шедшей по Польше, с тем, чтобы сделать революцию изнутри. Надо сказать, что Польревком, это маленькая ремарка тоже на полях, сослужил очень дурную службу Красной армии и вообще Советской России, потому что находился в таких розовых очках… И главное, досылая сведения в Москву и Петроград о том, что вот-вот весь польский народ кинется…

М. Соколов ― На шею.

Ю. Кантор ― …Встречать и приветствовать идущие части Красной армии, освобождающей Польшу от панского ига. Ничего подобного. Количество добровольцев, как раз вступивших в войско польское и в соответствующие оборонительные структуры, настолько увеличилось в период агитации Польревкома за советскую власть, в буквальном смысле, что этому могло позавидовать и правительство Пилсудского тоже. Надо сказать, что в Польревком, естественно, как вы понимаете, кроме Радека, он не играл там уж такой первостепенной роли, но входили Дзержинский, Мархлевский, Уншлихт и многие другие деятели Советского государства польского происхождения. Так я к чему это все рассказываю про Радека?

Эти переговоры, которые, разумеется, с одной стороны, были продуктивно инспирированы Германией, с другой стороны, естественно, одобрены с советской стороны, привели к тому, что возникло уже к 21-му году относительное четкое взаимопонимание по темам, направлениям и специфике советско-германского сотрудничества. Кстати, надо сказать, что уже с начала этого сотрудничества обе стороны договорились, что они будут не только развивать вооружение, военную технику, военную науку, что очень важно, но и обмениваться разведывательными данными против третьих стран и эти страны возникли сразу. Очень известное нам с вами и хорошо знакомое по более поздним годам сочетание – Польша, Балтия, Румыния. Понятно, да? Вектор сразу…

М. Соколов ― А насчет Чехословакии…

М. Соколов ― Нет, да? Интересно. Вообще, это уже 21-й год. Еще до Генуэзской конференции все эти переговоры.

Ю. Кантор ― Фактически да.

М. Соколов ― Тоже любопытно. Еще одна из фигур, по-моему, может, я ошибаюсь, по-моему, Красин, да, участвовал тоже, Леонид Красин?

М. Соколов ― Который отвечал за внешнюю торговлю.

Ю. Кантор ― За внешнюю торговлю. Фактически, так или иначе… Значит, естественно, наркомат иностранных дел, наркомат внешней торговли и многие другие, военные ведомства, конечно, Генштаб советский, наркомат обороны, участвовал в этих переговорах. И в переговорах, и в реализации контактов. Кстати, любопытно, что, как вы понимаете, в начале 20-х годов, в 20-м и дальше, пред. Реввоенсовета и нарком по военным и морским делам Троцкий довольно прохладно относился к перспективам сотрудничества. Это парадоксально, но факт. И отнюдь не из-за либерализма. Он был очень зол на Брестский мир… Но вы же знаете, что это стоило ему должности, которую он покинул как раз, наркома по иностранным делам. Он очень скептически относился и к Германии как таковой, и к необходимости и возможности сотрудничества. Ну, был в меньшинстве.

Ну, а сотрудничество это, просто, это важно понимать для контекста, для контента, если угодно, сотрудничество, которое реально начало развиваться уже в 23-м – 24-м году и первые базы появились в нашей стране, первые совместные базы, советско-германские, уже в 25-м, первой из них была Летная школа в Липецке. Надо сказать, недавно Липецкое авиационное училище как раз отметило в 15-м году свой юбилей. Оно до сих пор существует. НРЗБ, но это уже чуть позже произошло, авиазавод в Филях подмосковных, так он тоже «Юнкерс» вообще-то. И тоже прекрасно до сих пор существует, как и многое другое, что было основано тогда, в 20-е годы. Это я к тому, что главную роль в реализации и сотрудничестве, в обеспечении его, в том числе политическом обеспечении, сыграл, конечно, генеральный секретарь Сталин, который был очень большим протагонистом этого сотрудничества. Это факт.

М. Соколов ― То есть вот он Германию как-то вот выделял среди других стран.

Ю. Кантор ― И заметьте, долго и после этого.

М. Соколов ― Видимо, все-таки страны-изгои тянутся друг к другу.

Ю. Кантор ― Это было такое нехитрое наблюдение же, да?

М. Соколов ― Ну, кстати говоря, между прочим, был еще один интересный момент. Я вот припоминаю, что во время советско-польской войны часть красноармейских подразделений попала на территорию Восточной Пруссии и формально была интернирована. А на самом деле быстро переброшена на территорию опять Советской России контролировавшейся.

М. Соколов ― То есть они не сидели там в каком-то плену до конца войны…

Ю. Кантор ― Нет, НРЗБ довольно быстро решен.

М. Соколов ― Да, их очень быстро вернули. И многие вернулись на фронт.

Ю. Кантор ― Естественно. Они сразу вернулись на фронт.

М. Соколов ― И это тоже, я так понимаю, было аргументом таким – вот, видите, немцы нам помогли. Я думаю, что это тоже как-то укрепляло доверие. А вот что вы скажете про Генуэзскую конференцию? Собственно, это вот уже такая фиксация. Официальная, открытая фиксация таких добрососедских отношений.

Ю. Кантор ― Я бы не сказала, что Генуэзская была… Рапалльская. Рапалльские соглашения все-таки были главными.

М. Соколов ― Ну, само соглашение подписано в Рапалло, но они же уехали из Генуи.

Ю. Кантор ― Естественно. Но потом произошла просто такая молчаливая легализация, ну, или почти молчаливая легализация. То, о чем вы говорите, это важный симптом вот, почему. Наступает момент, когда понятно, что соглашение, именно понятно по умолчанию, соглашения будут нарушены. То есть согласие, что Германия выполняет по-прежнему Версаль, что инспекционные поездки стран, заставивших ее подписать… Заметим, что Рапалльские соглашения были подписаны тогда, когда стало понятно, что Россия аккуратно и грамотно, надо сказать, дистанцируется от такого рода международных соглашений, касающихся Германии. Германия подписала Версаль, подписи России там нет.

М. Соколов ― Ни советской, ни антисоветской.

Ю. Кантор ― Ни советской, ни антисоветской. Нет. Подписи России как давителя Германии, естественно, нет. В этом смысле, кстати, некоторые историки, как наши, так и зарубежные, констатируют, что Россия, заключив соглашение с Германией, особо ничего и не нарушала. Это Германия нарушала подписанные ею под давлением Версальские соглашения, а Россия-то нет. Тут есть один нюанс. Россия, тем не менее, стремясь к международному признанию, подписывала ряд документов, связанных с уважением международного права и с признанием документов международного характера. В том числе, к этой категории документов относятся и Версальские.

И, тем не менее, косвенно Россия их обходила. Я к чему это, опять же, возвращаясь к сегодняшнему рефрену? Дело в том, что последующие события и после Генуэзской конференции показали, что союзники, то есть Антанта тогдашняя, будут сквозь пальцы смотреть на это сотрудничество. И если мы посмотрим на середину, вторую половину и начало 30-х, вот такие 3 блока, инспекционные поездки, которые были обязательными, и эти обязательства не нарушались союзниками, для того, чтобы ездить и проверять – а выполняет ли Германия Версальские соглашения, а, не дай бог, не развивает ли она какое-нибудь вооружение, а не увеличивает ли она армию и не ведет ли она секретного сотрудничества с кем-нибудь. Ни одна из этих поездок ничем не закончилась для Германии. На все смотрели сквозь пальцы.

М. Соколов ― Ну, как сказать… Некоторые предприятия же немцы перевели в другие страны. Например, в Голландии Фокер выпускался, да?

Ю. Кантор ― Естественно. Но вот именно потому, что Фокер выпускался в Голландии и то, что гранаты везлись через разные страны по морям, писали английские газеты, и то, что было много скандалов, связанных с перевозкой по морю оружия частями, и частей, и запчастей к танкам, артиллерийским установкам и так далее. Это попадало в прессу, но никогда не имело никаких последствий для Германии. Опять же, я думаю, в этом тоже были определенные установки — пусть они там между собой, а мы посмотрим.

М. Соколов ― Ну, что ж. Я думаю, что мы продолжим наш разговор с Юлией Кантор после недолгих объявлений. Мы говорим сейчас о теме советско-германского военного сотрудничества 20-х – 30-х годов. И как раз после перерыва займемся конкретикой – что там они вместе делали.

М. Соколов ― В эфире «Эха Москвы» программа «Цена революции». Ее ведет Михаил Соколов. У нас в студии профессор Санкт-Петербургского педагогического университета имени Герцена, доктор исторических наук Юлия Кантор. Мы говорим о советско-германском военном сотрудничестве 20-х – 30-х годов. Итак, давайте, собственно, уже конкретно. О чем договариваются военные двух стран – Советской России, потом Советского Союза, и Германии на начало 20-х годов? Что они собираются вместе делать?

Ю. Кантор ― Они собираются делать вместе очень важные вещи. Они собираются развивать авиацию, они собираются развивать школы «химической войны», название трансформировалось по-разному. Соответственно, производство отравляющих веществ, антидотов, от них, вернее, и соответствующих противогазов, и прочего обмундирования и снаряжения, которое позволяло бы такую войну вести. Они собираются заниматься танками, а именно и обучением персонала для танковых войск, и производством новых видов танков. Они собираются заниматься производством артиллерийских установок, снарядов и так далее. И это тоже получается достаточно успешно.

Ну, вот, собственно, это такие основные направления. И, как я уже сказала, обмен разведывательными данными. Пять лет спустя после начала сотрудничества, к концу 20-х в 28-м, в 29-м возникает такая интересная тема для обеих стран, как проведение совместных учений и поездки друг к другу на маневры. Явление абсолютно беспрецедентное для того времени. Это тоже к вопросу о том, как замечали – не замечали западные страны происходящее. Вы можете себе представить, чтобы… ну, в условиях того, что коммуникация и логистика в то время были не такими развитыми, как сейчас. Огромное количество людей, в обе стороны, причем одни говорят по-русски, другие говорят по-немецки, ездили друг к другу. Понятно, что ездили они в штатском.

Более того, например, наши военнослужащие ездили под видом болгар туда. Немецкие военные – под видом, естественно, понятно, что инженеров или, между прочим, немецких социал-демократов и немецких коммунистов. Но, тем не менее, не увидеть этого было практически, равно, как и переброску…

М. Соколов ― Но Советский Союз был закрытой все-таки страной достаточно…

Ю. Кантор ― Советский Союз – да, но люди-то ездили за пределы Советского Союза, в Германию. Они ездили или летали. Кстати, в основном, ездили в том числе через, как вы понимаете, ехать можно было только через Польшу, ну, или морем, так все равно…

М. Соколов ― Морем, морем.

Ю. Кантор ― Морем, морем. И самолеты так же… И запчасти к тому, на чем предстояло учиться, тоже перебрасывались не всегда авиапутями. Был еще один момент. Ведь в течение огромного количества времени создавались на территории Советского Союза, это такой на самом деле малоизвестный факт, а на него бы надо обратить побольше внимания, концессионные предприятия, совместные.

М. Соколов ― Да, это очень интересно.

Ю. Кантор ― Это было возможно в период, когда у нас был НЭП. Это действительно были очень важные и полезные предприятия, в основном, кстати, работающие, между прочим, на мирную экономику в самом буквальном смысле. Другой вопрос, что в период, когда было принято решение о совместном сотрудничестве, большое количество такого рода предприятий, которые вновь именно открывались на территории уже Советского Союза, имели скрытое направление в сотрудничестве. Например, «Дерулюфт» – это немецко-русское предприятие, которое как раз обеспечивало то, что было связано с авиасотрудничеством. «Берсоль», ну, соль – понятное слово, Берлинская соль, это как раз сопровождение школ «химической войны». А формально они выпускали стиральные порошки.

М. Соколов ― Ну, это так какой-то завод немцам передали.

Ю. Кантор ― Ну, и много чего другого. Это тоже очень важный момент. Впоследствии, когда появились уже вполне работоспособные и очень важные, надо сказать, не надо умалять, кстати, достоинства этих школ, я имею в виду, авиашкола в Липецке и танковая школа под Казанью, это, на самом деле, 2 главных и очень успешных предприятия. Несколько десятков и в случае с Липецкой школой больше сотни летчиков, не говоря уже об обслуживающем техническом персонале с каждой стороны… Вот это важно, это не была игра в пользу Германии. Это была очень важная школа для развития советской авиации тоже. Так же, как и танковая школа под Казанью, которая готовила специалистов танкистов абсолютно в новых условиях, на новых видах танков и так далее.

Все это было очень важно. К большому только сожалению для нас, львиная доля тех, кто участвовал в советско-германском сотрудничестве в 20-х – начале 30-х годов была репрессирована в 30-е, то есть прервалась связь времен, исчез вот этот опыт, который был ценнейшим и очень необходимым. А в Германии они все сохранились. Те, кто учились, например, в Липецке, составили костяк гитлеровских Люфтваффе. У Гудериана служили те, кто прекрасно прошел под Казанью хорошую школу нашу танковую.

М. Соколов ― Готовясь к передаче, посмотрел публикации на эту тему. Вот есть любопытные сюжеты, опять же, с этими концессионными предприятиями. Ну, вот, скажем, этот авиационный завод в Филях. Вот вы как считаете, это был успешный проект?

Ю. Кантор ― Честно могу сказать, у меня нет такой статистики, чтоб сказать, насколько он был успешный. Но, по-моему, да, хотя бы потому, если не говорить о численных каких-то показателях, то есть цифровых показателях. Да, потому что благодаря нему развивались некоторые направления авиации — ремонта, запчастей.

М. Соколов ― Там главное, по-моему, то, что это цельнометаллические алюминиевые корпуса впервые стали выпускать.

Ю. Кантор ― Правильно. Впервые стали делать. Значит, новое направление в авиации. В буквальном смысле. Легкие металлы, которые используются для самолетов. Более того, этот завод, несмотря на то, что все было свернуто к 30-м годам, этот завод-то остался. Другой вопрос, там еще денежный вопрос был до конца не решен – должны ли мы немцам, не должны, когда мы сворачивали и окончательно делали его советским. Но, тем не менее, на базе это завода развивалась и в дальнейшем наша авиация.

М. Соколов ― Там, просто, интересная история. Я так понимаю, что это была какая-то жесточайшая ведомственная борьба, в которой, кстати, товарищ Сталин поучаствовал. Хорошие там они делают самолеты или не очень хорошие, по правильной цене, не по правильной цене. Просто, опубликованы там какие-то десятки записок, очень напоминающих доносы. И, в конце концов, все заканчивается тем, что, во-первых, там было такое ОГПУ то ли сфабриковано, то ли на самом деле это было реально – некое большое дело инженера Линно и его сообщников, которых в 27-м году даже расстреляли якобы за взятки и за то, что они закупали у «Юнкерса» всякое оборудование и так далее, получали комиссионные и все прочее. В общем, вели себя якобы неправильно, что-то там такое сказали…

Мне так кажется, что эта история была, просто, использована для того, чтобы отнять, в конце концов, завод, на заплатить по каким-то концессионным обязательствам. Вы знаете, почему? Потому что другая история… Вот вы упоминали эту «Берсоль». Там, правда, никого не расстреляли, но тоже концессию закрыли так, что вроде как немцы в убытке оказались.

Ю. Кантор ― Естественно, все концессии… Почему я дважды оговорилась по поводу НЭПа. С момента свертывания НЭПа как такового жизнеспособность любых такого рода предприятий, не только ориентированных на военную промышленность, на военную технику, судьба этих предприятий была под угрозой и, понятно, предрешена.

М. Соколов ― Интересно, что в этом участвовала как раз рабоче-крестьянская инспекция, подчинявшаяся Сталину. Она начинала разоблачения какие-то. И вот все это валилось. Так что, не все так хорошо было в этом сотрудничестве с немцами.

Ю. Кантор ― Нет…что значит хорошо?

М. Соколов ― Как вы сказали.

Ю. Кантор ― Я думаю, что сотрудничество действительно было успешным. Другой вопрос, что при том, что каждая сторона преследовала свои интересы, не смотря на всю эту декларированную и действительно успешную конструкцию, я бы сказала, естественно, что у каждой стороны были свои еще и скрытые цели. Они, кстати, в том числе связаны, например, и с разведкой, и с возможностью с помощью поездок… Ну, кстати, в этом смысле, по-моему, больше преуспели немцы. Поездок даже по стране. Немцы организовывали себе совершенно легально, в согласовании с нашим и НКВД, и наркоматом обороны, поездки по Волге. Крупнейшие функционеры. Кстати, эти материалы находятся в Центральном архиве ФСБ России. По понятным причинам, да?

Организовывались поездки по заводам для наблюдения за новыми, кстати новыми технологиями в том числе и мирного строительства и так далее. То же самое делала и наша сторона. И им предписывалось все узнавать, что делает немецкий Генштаб. Это Ворошилов очень часто дает указания. Это идет не только по линии наркомата иностранных дел, но именно наркомата обороны. Но нельзя забывать, тем не менее, что, когда сворачивается НЭП, естественно, мы хотим все оставить себе, изгнать иностранцев. Здесь нет исключения из этого правила. Так и происходит.

М. Соколов ― Ну, да. По-моему, было такое предприятие «Лена-Голд», если я не ошибаюсь, британское. Их тоже ограбили и вышибли.

Ю. Кантор ― Нет, ну, это такая типичная достаточно ситуация и практика, но к немцам отношение было все-таки более мягкое по тем же причинам, о которых мы сегодня говорим. Но, тем не менее, они все закончили, эти предприятия, свое существование в конце 20-х годов.

М. Соколов ― Но вот эти вот школы продолжали работать, да? Вот «ТОМКО» — это химическая база.

Ю. Кантор ― Школа «химической войны», да.

М. Соколов ― «Кама» и так далее.

Ю. Кантор ― «Кама» это в Казани, да.

М. Соколов ― Несмотря на неудачи в промышленном совместном производстве, вот эти вот проекты работали?

Ю. Кантор ― Учебные школы продолжали работать до конца 20-х, до самого конца, 20-й – 30-й. Закрываться они уже стали и перестали делать набор ежегодный уже в 30-м году. Последние поездки на маневры, на учения, состоялись в 1932-м году еще при «Гиндербурге». Это был такой финал. Интересно, что немцы… Тоже такой малоизвестный момент, но мне кажется, он очень симптоматичным. Немцы преподавали в Советской академии Генерального штаба.

М. Соколов ― А что преподавали?

Ю. Кантор ― Тактику, стратегию. Наши ездили туда на стажировки в основном. Они не преподавали там. И получали задание не только стажироваться, но, естественно, узнавать изменения в их военных уставах и так далее. Что касается… Это тоже такой важный момент, по тогдашней секретной переписке понятно, что немцы пытаются у приезжающих советских военных выпытать номера частей, дислокацию, развертывание и так далее. И немцы очень жалуются – как ни спросишь их, даже когда они уже выпили, они все говорят – «мы не помним». Ничего у советских этих узнать нельзя. Это тоже такой колоритный, как мне кажется, момент.

М. Соколов ― Но, кстати говоря, вот еще один интересный сюжет. Оказывается, что в Советской России была история по производству снарядов для, наоборот, германской армии. Что у них было какое-то количество трофейных русских орудий трехлинейных и были организованы поставки снарядов. И как раз это привело к скандалу. Там какая-то яхта и судно, на котором их транспортировали, затонуло, по-моему, если я не ошибаюсь, в территориальных водах Финляндии. И вот эти снаряды обнаружились и начался большой скандал. Первыми об этом написали в Великобритании. Так что, все-таки какие-то утечки вот про это сотрудничество были.

Ю. Кантор ― Утечки были, реакции не было. И об этом и говорю. Утечки были. В прессе они были – и в польской были, и в британской были, и в французской были. Утечки были. Реакции вот такой, которая по идее…

М. Соколов ― А какая могла быть реакция? Ведь, в конце концов, до 25-го года французы оккупировали Рейнскую область.

Ю. Кантор ― Знаете, есть такое слово «санкции».

М. Соколов ― Но санкций не было.

Ю. Кантор ― А санкций не было по отношению к Германии никаких. И претензий к Советской России, объявленных Советскому Союзу каким-то официальным образом, да и неофициальных, ни разу не было. Нет таких данных о том, что кто-то что-то там требовал отменить, заменить, прекратить и так далее. А на Германию это вообще проще простого было такие санкции наложить, потому что Версаля никто не отменял.

М. Соколов ― Хотя немцы сами, судя по всему, слегка побаивались. Вот был такой Герберт фон Дирксен…

Ю. Кантор ― Уж был такой…

М. Соколов ― Да, да, да. Работал в русском отделе германского МИДа. И вот что о меморандуме 12 июля 26-го года. «Компрометирующий материал. 200 тысяч снарядов складированы в Ленинграде, будет транспортированы в Германию (нарушение Версальского договора). Липецк. Обучение немецких курсантов в военной школе летчиков (нарушение Версальского договора). Обмен военными и морскими миссиями. (Если, может быть, и не нарушение Версальского договора, то, во всяком случае, опасность тяжкой компрометации). 4. Мы строим в России химзавод. 5. Мы содержим танковую школу. 6. «Юнкерс». 7. Предстоят переговоры с Уншлихтом о переносе немецкой (военной) промышленности в качестве оборонной промышленности в Россию («Рейнметалл», «Крупп»)».

И 8 ― е, очень интересная цифра. Вот это действительно привлекает внимание. «Мы инвестировали в военную промышленность, имеется в виду, наверное, Советская Россия, 75 млн. марок». Приличная сумма, между прочим. Вот все-таки от каких-то проектов они отказались. Я так понимаю, что переносить все-таки промышленность в Советскую Россию не стали.

Ю. Кантор ― Вы знаете, переносить промышленность не стали, потому что не успели и по ряду причин, в том числе связанных с международными расхождениями во внешней политике СССР и Германии. И сотрудничество начало сворачиваться. Этому способствовало то, что все больше, больше и больше к началу 30-х годов, как вы понимаете, в Германии в прямом смысле наступала популярность гитлеровской партии. И очень радикализированная ситуация.

М. Соколов ― Ну, она с антикоммунистическими лозунгами, естественно.

Ю. Кантор ― С антикоммунистическими, с антисоветскими, националистическими и просто антироссийскими, антисоветскими в прямом смысле этого слова. И это, конечно, тревожило и раздражало Советский Союз по понятным причинам и очень радикализировало ситуацию. И, кстати, советские военные, на тот момент грамотно анализировавшие ситуацию, вот в основном они и были расстреляны как раз в 37-м году и потом в 38-м еще, говорили о том, что перед нами выстраивается враг, мы должны срочно заканчивать эту двойную игру. Это четко совершенно звучит в донесениях. Сохранилось все в наших военных архивах. Должны заканчивать. Пользы это теперь уже не принесет.

М. Соколов ― Враг-то враг, а Германия даже кредитовала свой экспорт в СССР довольно серьезно.

Ю. Кантор ― Про Круппа еще.

М. Соколов ― Да, давайте про Круппа.

Ю. Кантор ― Просто, вы упомянули «Крупп» и прочих.

М. Соколов ― И «Рейнметалл».

Ю. Кантор ― Да, и «Рейнметалл», которые не перенесены были… Предприятия, вернее, не были перенесены. Но, тем не менее, сотрудничество с фирмами, в частности с фирмами Круппа, очень даже продолжалось. Вы знаете, мне пришлось совершенно неожиданно и такой для меня был визуальный, я бы сказала, сюжет под Минском, есть так называемая «Линия Сталин» — это такой музейный мемориальный комплекс на линии так называемой старой границы. Вы понимаете, о чем речь.

М. Соколов ― Да, которую разоружили к войне как раз.

Ю. Кантор: В 39 ― м году после Пакта граница, как тогда писали, была передвинута на запад, то есть в Польшу, ну, теперь то Западная Белоруссия. Так вот под Минском на старой границе есть такая околоисторическая или псевдоисторическая линия, это 40 километров, это очень близко к Минску, и вот там есть полукапониры и всякие укрытия, окопы, брустверы, связанные с началом войны или предвоенным временем. И вот вхожу я с экскурсоводом вместе в один такой полукапонир, это крытая такая бетонированная штука, это еще не доты и не дзоты, тогда их, на тот момент, о котором рассказывает эта часть экспозиции, дотов еще не было.

Так вот, я спускаюсь, роста я невысокого, свои 164, и прямо у меня, вот буквально на уровне глаз возникает тяжеленная чугунная балка с клеймом Круппа. То есть совершенно понятно, да, как и когда этот агрегат, эта балка появилась на этой территории. Когда я обратила на это внимание экскурсовода, я, честно говоря, думала, что у него будет инфаркт, потому что для Белоруссии факт признания такого – это, в общем, очень чреватое обстоятельство. Просто там слезла краска. Это было закрашено масляной краской, а в этой части она облупилась. Ну, вот это к вопросу тоже о Круппе.

М. Соколов ― «Крупп» и вот «Рейнметалл» интересно, что участвовал в конструкторских разных работах и некоторые пушки, которые были в начале 30-х годов сконструированы и закуплены, потом были модернизированы, изменены, улучшены и так далее. И участвовали, собственно, и в Великой Отечественной, и Второй мировой войне. Вот, например, 45-мм противотанковая пушка выпускалась до января 42-го года. А это «Рейнметалл» немножко переделанный. Там еще мортира на заводе в Мотовилихе. То есть, в общем, получилось, что немцы в каком-то смысле вооружили своего потенциального противника.

Ю. Кантор ― И наоборот.

М. Соколов ― И наоборот. Ну, тут вооружили знаниями больше, скорее.

Ю. Кантор ― И знаниями. И, тем не менее, к сожалению, и в ту сторону это тоже… Ну, естественно, поскольку сотрудничество было взаимным.

М. Соколов ― Но про кредиты, кстати, тоже интересно, ведь довольно крупные суммы. Вот когда все эти концессии прекратились, крупные суммы шли из Советского Союза на закупки разной техники и вооружения. Вот, например, 31-й – 32-й год, СССР разместил в Германии заказы на машины и оборудование на 760 миллионов марок. Из них 200 миллионов марок – это кредит.

Ю. Кантор ― Но это не военное сотрудничество все-таки в чистом виде.

М. Соколов ― Ну, как вам сказать…

Ю. Кантор ― Нет, нет, нет. Там аграрная всякая техника, там много чего еще. Это не специфическая такая сфера. Тут надо разграничивать. Вы знаете, о чем я еще хотела сказать? Я когда занималась этими документами, этой историей, это было достаточно, и, тем не менее, немецкие документы, равно как и наши, говорят об очень интересном сюжете, человеческом, я бы сказала. Это отношения между людьми. Естественно, летчики сидят в Липецке, танкисты сидят в Казани или под Казанью там, техники, связанные с газовой войной, химической, сидят под Саратовом…

М. Соколов ― Шиханы, да?

Ю. Кантор ― Да. Сидят и, естественно, так или иначе контактируют с местным населением. И вот в дневниках (именно в дневниках, это даже не мемуары) немецких офицеров, ну, о наших говорить нечего, естественно, немецких офицеров красоты, закаты, русские девушки с косами в платках, в цветных платках, для немцев это такой интересный наряд, безусловно, романы, лирика такая и даже такое обаяние этих прогулок по реке, понятно, Саратов, особенно, да, собственно, и Казань, там тоже Волга. И вот это ощущение такой романтики, лирики. И вот так вот читаешь это все и думаешь… Да, даже про Пасху, что отмечают Рождество и Пасху и называют это как-то по-другому, но, тем не менее, зовут даже немцев отмечать те праздники, которые в Советском Союз отменены.

И вот так читаешь это все и думаешь: «А до чего же дошли они… Такое короткое время спустя, ну, 10 лет с небольшим, в 41-м году, в каких-то зверей превратились». Конкретно эти люди, понимаете. Это то же поколение и именно те, кто обучался в этих школах – вот те же танкисты, те же летчики и так далее. Что с ними стало под влиянием пропаганды? Ну, это прямо видно, да? Видно, что происходит. Очень любопытно.

М. Соколов ― Ну, знаете, пропаганда – великая сила. Вот мы можем убедиться, как она действует на людей и сегодня.

Ю. Кантор ― Мы всегда можем убедиться в том, как она действует.

М. Соколов ― И сегодня.

Ю. Кантор ― Безусловно.

М. Соколов ― Так что, здесь ничего такого вот удивительного нет. Но давайте вернемся еще раз к Германии. А вот когда все-таки начинает сворачиваться? Это сворачивается сотрудничество, о котором мы говорим, вот эти военные школы, какие-то обмен делегациями, обучение в военных академиях, это завершается когда? Когда Гитлер приходит к власти?

Ю. Кантор ― Нет, раньше.

М. Соколов ― Или перед этим все-таки?

Ю. Кантор ― Перед этим. Мы говорили, последняя поездка на учения, совместные маневры так называемые, состоялась в 1932-м году. Но это последняя. Еще раньше заканчивается преподавание в Генштабе немцев и стажировки с практическими такими занятиями наших военных спецов, как это называлось, в Германии. К этому моменту закрываются совместные школы в Липецке и в Казани. Раньше всех, она очень недолго просуществовала, закончила свое существование школа «химической войны».

М. Соколов ― А почему?

Ю. Кантор ― По ряду причин. Одна из этих причин, понимаете, так и не смогли, было очень опасно распространение этих газов. Вот НРЗБ на какой территории они их распыляли, вот уж это именно даже внутри страны было невозможно. И потом, очень опасно, в том числе для тех, кто в этом участвовал, потому что непонятно было, как это все локализовать. И достаточно быстро вот это направление закончилось. Остальное просуществовало до 28-го – 29-го с последующим уже свертыванием в 30-м – 31-м году. То есть ликвидация этих школ.

М. Соколов ― Вот такой момент еще. А вот все-таки Коминтерн как на это смотрел? У них же была своя линия, собственно, по отношению к Германии. Так сказать, тему мировой революции или победу пролетарской революции никто не снимал. Ситуация в Германии обострялась. Вот, может быть, это тоже было одним из факторов, которые, в конце концов, вели к такому свертыванию сотрудничества дух стран?

Ю. Кантор ― Вы знаете, у меня нет никаких данных. Вот просто нет. Я как-то не занималась, честно скажу, документами, связанными с Коминтерном, и они мне не попадались как бы в массивах. Собственно, тема советско-германского сотрудничества была темой моей докторской диссертации. Я довольно много и советских документов, и, естественно, немецких документов в двух странах прочитала, перелопатила и так далее. Но вот именно роль Коминтерна ни в каких материалах, будь то материалы наркомата иностранных дел, теперешнего архива внешней политики, например, это их сфера, ни в архиве, если говорить о наших архивах, социально-политической истории, бывший Центральный парт архив, ни в архивах наших спецслужб не попадались.

Равно, как и в архивах МИДа Германии, в военном архиве Кобленца – это федеральный архив Фрайбурга Кобленц, мне не попадалось. Равно, как и в материалах, связанных с Коминтерном в немецких архивах. Вот такой конкретной темы там не звучит. Можно предположить, почему, но им, наверное, велели не возникать.

М. Соколов ― Не вмешиваться.

Ю. Кантор ― Не возникать, да, на эту тему. Я так думаю. Но, может быть, стоит поискать. Мысль хорошая.

М. Соколов ― Вообще, можно сказать, что у Советского Союза до какого-то времени было как бы 2 политики. Одна официальная – через наркомат иностранных дел. А другая все-таки неофициальная – через Коминтерн и спецслужбы. Одной рукой, так сказать, добрососедство, мирное существование и люди вроде Чичерина во фраках. А с другой стороны – пролетарии, которые там с какими-то деньгами шмыгают в Европу и провоцируют разные…

Ю. Кантор ― И не только пролетарии шмыгают в Европу, между прочим. Очень даже не только.

М. Соколов ― Очень многие деятели советской разведки, между прочим, начинали в Коминтерне.

Ю. Кантор ― Да. Я имею в виду, что многие деятели советской разведки не были пролетариями. Я в этом смысле. Но, вы знаете, на самом деле, я не думаю, что было 2 политики. Это была одна политика. Просто, одна обеспечивала успешность другой.

М. Соколов ― Скажите, а вот если заглянуть за 31-й, даже 33-й год, ведь возник потом сюжет советско-германского сотрудничества уже в 39-м году после Пакта, между прочим. Можно ли считать его продолжением той линии, которая велась в 20-е годы?

Ю. Кантор ― Понимаете, в чем дело. Насчет сюжетов сотрудничества. В принципе, я не называла бы это вот словом «сотрудничество», но важно понимать, что контакты между Советским Союзом и Германией после 33-го года не оборвались. Подчеркиваю, это не было сотрудничество, но контакты были. И пакт Молотова-Риббентропа возник не на пустом месте, не из воздуха. Его нельзя назвать прямым продолжением событий 20-х – начала 30-х, но, тем не менее. Кстати, между прочим, в том числе это формулировка, с которой мы начали передачу, насчет никаких Польши и Литвы между нами. И с каких годов перешло это в актуальную политику 39-го года.

А сотрудничество в промышленно-технологической сфере, вот так вот, продолжалось и после 33-го года. Другой вопрос, что вот это было, знаете, таким неровным дыханием, потому что это постоянно и активно прерывалось эскападами и контракциями немецкой, уже нацистской стороны против Советского Союза. В этом смысле, Советский Союз был куда менее агрессивен. И, кстати, это было огромной и внутрипартийной дискуссией и военной дискуссией 34-го, 35-го, 36-го годов, связанной с тем, что советские военные, в том числе как раз прошедшие обучение в совместных этих школах или курировавшие это обучение, это люди как правило уже высокого ранга военного, получившие образование в дореволюционное время, те самые военные специалисты, кто говорил, что с Германией вообще никаких контактов иметь, ни в какой сфере. Это уже 35-й год. Для советского военного истеблишмента понятно, я не имею в виду Ворошилова и Буденного…

М. Соколов ― Ну, Тухачевский, видимо.

Ю. Кантор ― Ну, например, Тухачевский. Не только он. Было совершенно понятно, что контактировать с Германией нельзя и нужно как можно более сильные кордоны выстраивать. К сожалению, сталинское руководство это недооценило и это не поняло.

М. Соколов ― Да. В общем, я бы сказал так, в качестве философского заключения нашей передачи, что, конечно, государство, которое претендует на ревизию устоявшегося или установившегося тем или иным способом миропорядка, они могут объединяться, сотрудничать тайно и открыто и, в общем, ввергнуть мир в серьезные военные и прочие противостояния. Это можно увидеть и сегодня. Я благодарю Юлию Кантор, доктора исторических наук, профессора педуниверситета имени Герцена в Санкт-Петербурге. И вел эту передачу Михаил Соколов. Всего доброго. До свиданья!

Смотрите так же:

  • Статья 186 по ук Статья 186 УК РФ. Изготовление, хранение, перевозка или сбыт поддельных денег или ценных бумаг Новая редакция Ст. 186 УК РФ 1. Изготовление в целях сбыта поддельных банковских билетов Центрального банка Российской Федерации, металлической монеты, […]
  • 2 Опека и попечительство Опека и попечительство (стр. 1 из 9) ГЛАВА 1. ПОНЯТИЕ ОПЕКИ И ПОПЕЧИТЕЛЬСТВА 1.1 Особенности исторического развития института опеки и попечительства несовершеннолетних 1.2 Установление опеки и попечительства как способы защиты имущественных прав ГЛАВА 2. […]
  • Жалоба на отделение милиции Если стражи не в порядке Случаи, когда милиционер из защитника превращается в обидчика, всегда вызывают особо болезненную реакцию - и у граждан, и у правоохранительных органов. Первые возмущаются, что напрасно платят налоги. Вторые пытаются вернуть доверие […]
  • Руководитель на пенсии Имеет ли право музыкальный руководитель на пенсию по выслуге? Декрет по уходу за ребенком войдет в стаж. А про право на пенсию по выслуге лет вам уже написал Андрей. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 20 декабря 2005 г. N 25 "О некоторых вопросах, […]
  • Налог за покупку нового авто Налоги при продаже и покупке авто Времена, когда частная собственность была запрещена, прошли, и теперь каждый человек волен продавать свое имущество как угодно и кому угодно. Однако, по закону, прибылью от любой состоявшейся сделки (сюда же относится и […]
  • Реклама мед услуг закон Медицинские услуги снова разрешили рекламировать 30 июня, после официального опубликования, вступил в силу Федеральный закон от 28 июня 2014 г. № 190-ФЗ "О внесении изменения в статью 24 Федерального закона "О рекламе", разрешающий рекламировать медицинские […]
  • Долевая собственность на землю продажа Доля земельного участка и долевая собственность Земельный участок может принадлежать как одному лицу, так и двум или более, что определяет возникновение права общей собственности. Право общей собственности на земельный участок предполагает распределение […]
  • Что нужно для выплаты по осаго Как взыскать весь ущерб от ДТП в рамках ОСАГО Вы попали в аварию и хотите получить справедливое возмещение от страховой компании? Наша организация готова помочь Вам в решении этой проблемы! Перед тем как предпринять любые действия ознакомьтесь с планом, […]